Неточные совпадения
— «Западный буржуа беднее русского интеллигента нравственными идеями, но зато его идеи во многом превышают его эмоциональный строй, а главное — он живет сравнительно цельной духовной жизнью». Ну, это уже какая-то поповщинка! «Свойства русского национального
духа указуют на то, что мы призваны творить в области
религиозной философии». Вот те раз! Это уже — слепота. Должно быть, Бердяев придумал.
— Вот, например, англичане: студенты у них не бунтуют, и вообще они — живут без фантазии, не бредят, потому что у них — спорт. Мы на Западе плохое — хватаем, а хорошего — не видим. Для народа нужно чаще устраивать
религиозные процессии, крестные хода. Папизм — чем крепок? Именно — этими зрелищами, театральностью. Народ постигает религию глазом, через материальное. Поклонение богу в
духе проповедуется тысячу девятьсот лет, но мы видим, что пользы в этом мало, только секты расплодились.
— Разрыв дан именно по этой линии, — кричал Пыльников. — Отказываемся мы от культуры
духа, построенной на
религиозной, христианской основе, в пользу культуры, насквозь материалистической, варварской, — отказываемся или нет?
— «…Иуда, удавивший в
духе своем все святое, нравственно чистое и нравственно благородное, повесивший себя, как самоубийца лютый, на сухой ветке возгордившегося ума и развращенного таланта, нравственно сгнивший до мозга костей и своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием заражающий всю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества!
Но и тут и там господствует более нравственно-философский, нежели
религиозный,
дух и совершенное равнодушие и того и другого народа к религии.
В этом есть огромная примесь
религиозного натурализма, предшествующего христианской религии
духа, религии личности и свободы.
Славянофилы хотели оставить русскому народу свободу
религиозной совести, свободу думы, свободу
духа, а всю остальную жизнь отдать во власть силы, неограниченно управляющей русским народом.
Так крепнет религия плоти, а не
духа, так охраняется твердыня
религиозного материализма.
Нужно ведь признать, что и славянофилы и народники и разные русские
религиозные направления не всегда только
дух противополагали машине и власти материальности, но также противополагали более развитой технике и хозяйству технику и хозяйство менее развитое, отсталое и примитивное.
Достоевский в легенде о «Великом Инквизиторе» провозгласил неслыханную свободу
духа, абсолютную
религиозную свободу во Христе.
Истинный русский мессианизм предполагает освобождение
религиозной жизни, жизни
духа от исключительной закрепощенности у начал национальных и государственных, от всякой прикованности к материальному быту.
Сделался шаблонным в
религиозной мысли тот взгляд, что машина умерщвляет
дух.
Человек иного, не интеллигентского
духа — национальный гений Лев Толстой — был поистине русским в своей
религиозной жажде преодолеть всякую национальную ограниченность, всякую тяжесть национальной плоти.
В основании философии, которая принадлежит царству
Духа, а не царству Кесаря, лежит пережитый духовно-религиозный опыт, а не только опыт Кьеркегора и Ницше, как хочет Ясперс.
О падении оракулов, 27).] в язычестве, времена последнего уже миновали, и если теперь искать Бога только в природе, то чрез нее можно услышать не «богов», но «лестчих
духов», уводящих от истины, и сделаться жертвой
религиозного обмана.
Тогда он представится в надлежащем свете, именно как особое проявление
религиозной жизни, хотя сухое и рассудочное, как напряженная мысль о религии, связанная с ее изучением, а ведь и мысль, и научное постижение есть тоже жизнь, совершается не вне человеческого
духа.
Религиозное переживание должно качественно отличаться от смежных и соприкасающихся с ним областей жизни
духа.
Троица, — не только Сын, но и соприсущий Ему Отец, а также и
Дух Св., — отпечатлела Свой образ в софийности мира, и язычество в этом отношении есть предварение
религиозной полноты, грядущей и еще не наступившей.
Потому-то «чистая» философия, притязающая на решающий голос и в вопросах
религиозного сознания, столь естественно приходит к отрицанию ипостасности Божества, видя в ней лишь недозволительный антропоморфизм или психологизм (наиболее воинствующими здесь являются представители «философии бессознательного» — Гартман и Древе [Вот какими аргументами возражает Древе против личного характера Божества: «Индивидом
дух называется в· конечной своей ограниченности и определимости материальным организмом…
Таково гносеологическое значение мифа: параллельно с дискурсивным мышлением и наукотворчеством, рядом с художественным творчеством стоит
религиозное мифотворчество как особая, самозаконная область человеческого
духа; миф есть орудие
религиозного ведения.
Теория Шлейермахера, выражаясь современным философским языком, есть воинствующий психологизм, ибо «чувство» утверждается здесь в его субъективно-психологическом значении, как сторона
духа, по настойчиво повторяемому определению Шлейермахера (см. ниже), а вместе с тем здесь все время говорится о постижении Бога чувством, другими словами, ему приписывается значение гносеологическое, т. е.
религиозной интуиции [Только эта двойственность и неясность учения Шлейермахера могла подать повод Франку истолковать «чувство» как
религиозную интуицию, а не «сторону» психики (предисл. XXIX–XXX) и тем онтологизировать психологизмы Шлейермахера, а представителя субъективизма и имманентизма изобразить пик глашатая «
религиозного реализма» (V).], а именно это-то смещение гносеологического и психологического и определяется теперь как психологизм.
Вера есть, быть может, наиболее мужественная сила
духа, собирающая в одном узле все душевные энергии: ни наука, ни искусство не обладают той силой духовного напряжения, какая может быть свойственна
религиозной вере.
Ведь
религиозная вера и мифотворчество не может же быть упразднено в своей области какой-либо философемой, и религия существует с большим достоинством вне всякой философии, нежели с несвободной, а потому и неискренней философией, которая как будто хочет показать своей «апологетикой», что сама религия нуждается в апологии, задача апологетики, возомнившей себя
религиозной философией, есть поэтому вообще ложная задача, одинаково недостойная и религии, и философии, ибо в ней соединяется отсутствие
религиозной веры и свободного философского
духа.
Слова эти преложены
Духом Святым в Слово Божие, они имеют религиозно-символическую природу, т. е. им присуща
религиозная реальность.
Еще в «Феноменологии
духа» Гегель дал следующую меткую характеристику «исторического» направления в немецком богословии, которое сделалось столь влиятельно в наши дни: «Просветительство (Die Aufklärung) измышляет относительно
религиозной веры, будто ее достоверность основывается на некоторых отдельных исторических свидетельствах, которые, если рассматривать их как исторические свидетельства, конечно, не могли бы обеспечить относительно своего содержания даже степени достоверности, даваемой нам газетными сообщениями о каком-нибудь событии; будто бы, далее, ее достоверность основывается на случайности сохранения этих свидетельств, — сохранении, с одной стороны, посредством бумаги, а с другой — благодаря искусству и честности при перенесении с одной бумаги на другую, и, наконец, на правильном понимании смысла мертвых слов и букв.
И это потому, что он не видел в религии самостоятельной области
духа, и не считал
религиозного сознания совершенно особой, самобытной стихией сознания вообще, но рассматривал религию исключительно в плоскости этики, считая ее как бы музыкой морали и, пожалуй, ее восполнением.
«Не мерою дает Бог
духа» [Ин. 3:34.], и, когда огненные языки возгораются над головами, при каких бы внешних обстоятельствах они ни возгорелись, является достоверным, что
религиозное сознание становится при этом вселенским, кафоличным.
Свободное от этики, искусство по своему
духу, по своему внутреннему пафосу подлежит суду только мистическому и
религиозному.
Это сочинение в наших глазах является самым важным для понимания
духа кантовской философии, ее интимного
религиозного мотива, но оно задумано им не как особая «критика», что для Канта и характерно, но лишь как систематическое применение выводов трех критик к христианской догматике.].
Я в 1838 году написал в социально-религиозном
духе исторические сцены, которые тогда принимал за драмы.
Новое
религиозное сознание есть религия
духа.
Религиозную историю,
религиозную традицию я мог принять лишь как знаки совершающегося в глубине, как символику
духа, как относительное, а не абсолютное.
Тоталитарный коммунизм, как и тоталитарный фашизм и национал-социализм, требует отречения от
религиозной и моральной совести, отречения от высшего достоинства личности, как свободного
духа.
Меня связывала со многими представителями русской
религиозной мысли начала XX века великая надежда, что возможно продолжение откровения в христианстве, новое излияние
Духа Святого.
Религиозный анархизм у Достоевского носит особый характер и имеет иное обоснование, чем у Л. Толстого, и идет в большую глубину, для него проблема свободы
духа имеет центральное значение, которого она не имеет у Л. Толстого.
Из профессоров Духовной академии самый оригинальный и замечательный мыслитель — Несмелов, по
духу своему
религиозный философ, а не богослов, и он делает ценный вклад в создание русской
религиозной философии.
Тареев утверждает свободу абсолютной религии
духа от исторических форм и свободу природно-исторической жизни от притязаний
религиозной власти.
Для
религиозного народничества народ есть некий мистический организм, более уходящий и в глубь земли и в глубь
духа, чем нация, которая есть рационализированное историческое образование, связанное с государством.
Русская
религиозная философия особенно настаивает на том, что философское познание есть познание целостным
духом, в котором разум соединяется с волей и чувством и в котором нет рационалистической рассеченности.
Его
религиозная философия проникнута
духом человечности, но она внешне выражена слишком холодно, в ней присущая ему личная мистика рационализирована.
Вл. Соловьев, который не любил Толстого, сказал, что его
религиозная философия есть лишь феноменология его великого
духа.
Но, как русский
религиозный мыслитель, он тоже по-своему ждет новой эпохи
Духа Св.
Религиозная философия должна победить и гносеологическую схоластику, и теологическую схоластику, т. е.
дух жизни должен победить всякий отвлеченный рационализм.
Глубокая и неискоренимая противоположность существует между философским рационализмом и
религиозным реализмом: философский рационализм не выходит из круга идей, мышления, интеллектуальности, рассудочности,
религиозный реализм живет в царстве бытия, реальностей, целостной жизни
духа.
И с иконоборческим
духом должно бороться не только во имя веры, но и во имя культуры, не только во имя
религиозной мистики, но и во имя культурной символики.
Полная и цельная жизнь
духа и есть жизнь
религиозная, и потому гносеология требует
религиозного оправдания — не теологического, как и не метафизического, а
религиозного, т. е. жизненного.
Наступают времена такой тоски
духа, такого томления по
религиозному разрешению противоречий жизни, что неизбежно что-то должно начаться.
Возложить на Творца ответственность за зло творения есть величайший из соблазнов
духа зла, отравляющий источники
религиозной жизни.
Только смирение гностико-рационалистической гордыни рождает
религиозный гнозис как зрелый плод
религиозной жизни, цельной жизни
духа.
Звонарь Gévingey —
религиозный энтузиаст, он последователь Иоахима из Флориды, средневекового пророка Вечного Евангелия и Третьего Закона
Духа.